– В том то и дело, что нет.

– Тогда все с тобой ясно. Я тот, кто тебе сейчас нужен. Если хочешь, можем поговорить об этом.

– Хочется напиться! Но пить последнее время много не могу, чувствую, что становлюсь глупым и неуправляемым. Наверное, сейчас у меня душевное похмелье. И разрушить этот замкнутый круг нельзя, остается нервно курить сигареты. Да теперь только на улице можно!

Игнат оглядел тихое, не так давно ставшее некурящим заведение.

– Вот и не знаю, куда бежать.

– «Куда бежать?» – новая версия вопросов: «Кто виноват?» и «Что делать?», – хитро посмотрел на друга Константин.

– Типа того. Костик, ты посиди, я сейчас.

Сорокин согласно кивнул уходящему Игнату.

Туалетная комната встретила Прохорова черными матовыми стеклами в человеческий рост и «индастриалом» стального декора. Он умылся и насухо вытерся бумажным полотенцем.

Вернувшись через лабиринт заведения к ехидно улыбающемуся Константину, который успел заказать бутылку минеральной воды, Игнат остановился у столика, молча разлил воду. Отпил из стакана и только потом опустился на сидение дивана, откинувшись на спинку. Оба молчали.

– Знаешь, слушать стало нечего, старье надоело, а радио не могу. – Костик перевел разговор на музыку. Тему музыки он считал более стоящей, чем рассуждения о превратностях погоды, и восхищался ее божественной математической гармонией. А Игнат вообще относил музыку к сфере мистики и магии. Сорокин чуть помолчал и продолжил:

– Тут включил «Наше радио» по безнадеге, разнообразия хотелось. Я их в Питере слушал часто, когда жил там. Нормальный был проект по выводу рок-н-ролла из некоммерческого андеграунда на более серьезный уровень. В Питере и рекламы в эфире было мало, и репертуар был интересный.

– След выходцев из «Ленинградского Рок Клуба»? И что? «Наше радио» оказалось не нашим?

– Ага! А у нас, как всегда, получилась «Московская Рок Лаборатория».

Игнат промолчал, давая возможность другу выговориться.

– Знаешь, ужасно обломался. Еще раз убедился, что можно испоганить и развратить любую, даже благую и достойную идею. Были бы люди, а уж они все испортят. И как всегда отличилась Москва. У них там одна реклама, и проталкивают они только свои группы, старичье вроде «Машины времени» и каких-то новых девиц с претензией на народность, с фолк-акцентом.

— Я знаю. Много хорошей и качественной отечественной музыки туда просто не пускают. Басист Найка Борзова как-то рассказывал.

— Точнее, пускают только за деньги. А что они делают в авторских программах? Полная безвкусица. Сидят в эфире глупые базарные бабы и умничают на всю страну. Рисуются друг перед другом, несут разную чушь. И претендуют на то, что их безапелляционное мнение – единственно верное.

— А где по-другому? Ты думал, что рок-н-ролл, это что-то настоящее?

— Особенно, когда начинают про музыку рассуждать, специалисты хреновы. – Костик не останавливался. — И даже не подозревают, насколько нелепо они выглядят со стороны, – он незаметно начал заводиться. – Им бы человека в штат взять, чтобы правду говорил, невзирая на табель о рангах. У любого уважающего себя царя должен быть шут, которому дозволяется говорить правду. Чтоб бороться с гордыней и тупостью, не давать им завладеть тобой.

— Шутовства у нас хватает, только не там, где надо.

— Я слышал как-то, что один римский император, когда его приветствовал весь Рим во время триумфального шествия, заставлял своего слугу идти рядом и постоянно напоминать ему, что он всего лишь человек. Вот это уровень!