– Давай, отыграйся!

– Вспомни начало. У бедняка был выбор. И он его сделал, хотя выбор этот был непонятен ни царю, ни соседским крестьянам, а может и ему самому. Он выбрал дружбу, а не наживу, и наверно сделал это интуитивно.

– Что ты хочешь сказать, я не улавливаю?

– Этот выбор – следствие его внутренней системы ценностей, его убеждений или, если хочешь, веры. Он был добр и верен дружбе, изначально. И, мне кажется, дружбу и верность выбрал бы в любом случае. А дальше, все остальное, вся цепочка событий – следствия этой веры, одного правильного выбора! И к тому же, он во всех ситуациях оставался спокойным, не позволяя эмоциям, страху и эгоизму взять верх над собой.

Игнат замолчал. Он как-то весь сжался, стал меньше физически, извергая слова, как приговор. Пространство телефонного эфира заполнила тишина, Сорокин раздумывал об услышанном.

– Может Сорокин, я тоже сделал в жизни какой-то неверный выбор, или делаю их постоянно, а в итоге сам не могу понять, хорошо это или плохо. Вроде внешне все хорошо, а внутри почему-то плохо. А за историю спасибо!

– Да, брат, такая наша жизнь непонятная. Пора уже начать к ней привыкать. Ты скажи прямо, я могу тебе сейчас чем-нибудь помочь?

– То, что ты говоришь со мной, и есть главная помощь. – Игнат выпрямился, отгоняя грусть.

– Ладно, иди спать. Завтра встретимся в половине второго на «Пушкинской», я позвоню часов в одиннадцать. И не забудь «гаджеты» взять.

Естественно, Света не так и позвонила, и не пришла.

3.

Во сне Игнат оказался на мансарде своего дачного дома под Загорском, с которым его связывали яркие воспоминания детства. Крыша была разобрана, через поломанный скелет стропил и рваный шифер виднелось темное молчаливое небо и падали крупные хлопья снега. По помещению гуляли сквозняки и порывы колючего ветра. Пол был завален, покрытыми инеем, обломками кровли и кучами мусора. Потом появился кто-то смутно знакомый, спокойный и безжалостный, с холодным вороненым пистолетом. Игнат знал, что этот человек хочет убить его, он старался ему что-то объяснить, даже предлагал деньги за свою жизнь, пытаясь откупиться, и при этом понимал, что все его слова и торг не помогут. Он опускался до мольбы и унижений, хотя сердце подсказывало, что это ничего не изменит, и он скоро умрет.

Открыв глаза, Прохоров долго не мог стряхнуть с себя осадок безнадежности и безысходности.

Выключив будильник, он еще минут десять лежал, пытаясь вспомнить детали сна и то, почему эта странная реальность совсем не казалась необычной до тех пор, пока он не проснулся. Ведь и дача та давно продана другому хозяину, и город переименован в Сергиев Посад, да и человека с пистолетом он не встречал в этой жизни.

Еще он вспомнил прошлый вечер, и ему стало стыдно, что он, взрослый мужик, вышел вчера из себя. Конечно, ничего страшного не случилось, но неприятный осадок после этого «не рыцарского» поведения тяжестью засел где-то под сердцем.

Перед уходом на работу он оделся подчеркнуто ярко и аккуратно, в дорогую темно-серую рубашку и клубный вельветовый, отливающий черным лоском пиджак, до блеска начистил элегантные туфли. Еще он открыл неприметный шкаф, где лежали документы и разные интересные вещи, и положил в портфель небольшую черную коробочку.