С Максимом что-то происходило, он чуть не плакал, давясь словами не столько от сожаления, скорее, в нем просыпалась надежда. А Игнат вдруг почувствовал себя виноватым, потому что эту надежду Максиму подарили его слова. Но он в нее не верил, это была всего лишь мишура, отзвук философского разговора. Потому что наркоманию лечить пока не научились, от нее могут освободиться лишь те, кто очень этого хотят и находят для этого силы. А у Максима для этого сил, да и настоящего желания не было. Он действительно напоминал замерзающего бомжа, который скоро умрет.

Но Максим упорно продолжал, искра надежды словно питала его:

– Неизменное прошлое! Прошлое, от которого не уйти и не отключиться. Работает программа. А я сломанный компьютер.

– Хорошо, что ты правильно все оцениваешь, только этого мало.

Максим не ответил или не услышал. Он как в забытьи продолжал говорить, героиново-алкогольная смесь уводила его в грезы собственных образов, вызывая монотонную исповедь:

– Стоит появиться одному отпечатку моего прошлого, за который мне неимоверно стыдно перед собой и перед другими, и к нему как к снежному кому, летящему с горы, начинают цепляться все новые и новые позорные переживания. Эта лавина катится внутри, и её не остановить. Самое большое зло в своей жизни я обычно делал близким мне людям, им причинял максимум боли и лжи. Хочется кричать от ощущения собственной бессовестности, проклинать Бога за свое бессилие, умолять его, чтобы он даровал мне незамедлительную смерть, либо застрелиться самому. Или начать просить о прощении и помощи.

– Попробуй выбрать последнее, – тихо произнес Игнат. – Может, пройдет время, и ты будешь смотреть на ту стылую весну своей души из замочной скважины благополучия и тепла. На замерзших насмерть нищих, на тех холодных душой людей нашей северной страны, которые думают, что у них в жизни все хорошо, и передают свою заледенелость собственным детям. Потому что ничего иного дать им не могут. Будешь смотреть на себя прошлого, слабого, скованного льдами страхов, сомнений и страстей где-нибудь на берегах солнечной Испании и поймешь, как все просто решается. Только надо сделать правильный выбор.

Некоторое время они молчали. Разговор, полный красочных образов, искренних чувств и умных мыслей, закончился какой-то неловкой паузой. Игнат был уверен, что все сегодняшние слова Максим завтра забудет, потребности в дозе уберут эти переживания в дальний чулан сознания, а надежда быстро истает и придет в негодность.

– Макс, ты о ящике Пандоры слышал?

– Да, что-то из мифов Древней Греции, о горе и страдании.

– Короче, Пандора его из любопытства открыла. А когда снова закрыла, в нем осталась только надежда.

– Нет, про это я не знал. И что?

– Да так. Я вот думаю, откуда надежда вообще там взялась, ее-то зачем туда засунули? Ящик этот был наполнен специально горем и страданием, несчастьями в наказание людям. Как-то не перекликается эта надежда с христианской добродетелью, вот что я имею в виду.

2.

Прохоров проснулся за пять минут до звонка будильника. У него был знакомый, который вообще им не пользовался. Тот говорил, что перед сном он задает себе установку, когда надо встать, и пробуждается в нужное время с точностью до минуты. Сам Игнат подобным умением не обладал, хотя пытался так делать, и иногда этот способ срабатывал. Но обычно он открывал глаза раньше или позже, чем требовалось, и поэтому без будильника обойтись не мог.