***

Дверь подъезда мягко захлопнулась за ними. Влажная ночь встретила бесчисленными огнями светящихся окон и фонарей. Каплями ночной росы блестело все вокруг. Воздух, тугой и наполненный испарениями, превратился в вязкую субстанцию, делающую очертания предметов размытыми. Игнат шел по своему району, где все было знакомо и просто. Ему дышалось настолько легко и свободно, что захотелось закурить.

Рядом брел Сорокин, закутанный в непонятно откуда взявшийся серый шарф и излучавший добродушное дружелюбие. Возможно, он тоже ощущал это странное чувство детской безмятежности, а может быть, просто немного захмелел. Выпив, он обычно переставал глубоко задумываться, зато улыбался в два раза чаще и шире.

Они зашли в ближайший магазин и взяли еще по пиву. В период их детства этот магазин назывался «Булочная». Он был ею лет двадцать, а может и больше, пока в середине девяностых булочная не превратилась сначала в «Салон Красоты», а затем в «Бутик». Теперь это был сетевой супермаркет, в котором помимо прочего был и хлебный отдел. Цикличность истории Таганку не обошла.

Вообще-то, территория их детства – место, где они вместе росли, – изменилась до неузнаваемости. Подвалы, в которых дети улиц переходного возраста прятались от реальности взрослых в течение всей перестройки, превратились сначала в склады, потом в офисы. Сейчас во многих из них жили узбеки и таджики, которые работали в окрестных ЖЭКах и управляющих компаниях, обслуживавших инфраструктуру района. Глава местного ЖЭКа, детский приятель Игната, забирал себе чуть ли не треть «белой» зарплаты гастарбайтеров, как «откат» за их легализацию и официальное трудоустройство. Хотя образ этого заплывшего жиром чиновника совершенно не вписывался в понятие «крыша».

В шестидесятые годы экспрессивная молодежь собиралась на чердаках, поближе к голубям и синему небу. В восьмидесятые, дети перебрались в подвалы, выражая свой протест против развитого социализма и пополнив позже ряды деклассированных элементов. А в девяностые, не без поддержки ставленников западных спецслужб и агентов насаждаемой ими «культурной революции» типа Джоаны Стингрей, подростки выбрались наружу. Сначала в беседки еще не раскупленных под коммерческие банки детсадов, потом на черные лестницы подъездов. Где молодежь обитала сейчас, в холодную погоду, было не понятно. Видимо в сети.

– Помнишь подвалы? И как район на район драться ходили? – Сказал Костик, ощутивший ностальгию после пива. – Как в метро с двух сторон спускались, человек десять с радиальной и столько же с кольцевой.

– Странное у нас было детство.

– На кольцевой гопники заезжие терлись всегда, на лавочках у лестницы перехода на радиальную. Помнишь, «Станция Таганская», «Любэ»?

– «Любо-люберцы мои», – Игнат с охотой вступил в разговор. – Клетчатые брючки, кепочки, «малолетские» синие перстни на руках. Эта сволота «обувала» всех подряд, грабежами и жила, кормилась, так сказать. Беспредельщики. Не мудрено, что местных они часто доставали, и мы шли гонять этих заезжих фрилансеров. Конкуренция!

– Да, гоняли! Зря ты со своим кислым прагматизмом. Тогда все проще было. Не понятней, но проще. Никто особо не задумывался глубоко о причинах и следствиях. Да и беспредел, о котором ты упомянул, тоже был относителен.

– Относителен? Ну-ка, расскажи мне про относительный беспредел?

– А ты не смейся! Все жили по четким, хотя и негласным правилам! И честь была, и авторитет, и благородство. Я вот, например, помню, что пацана никогда не трогали, даже врага, если он шел вдвоем с девушкой.