– Это, смотря какого врага. И с какой девушкой. – Игнат решил поспорить, подначивая друга. – А ты не задумывался, почему?

– Задумывался, конечно. И тогда и потом.

– Давай, выдай! Посмотрим, что ты противопоставишь моему прагматизму, романтик хренов.

– А тут всего два варианта, – рьяно стал рассуждать захмелевший Сорокин. – Или одинокий малолетка, встретив шайку, струсит и упадет в газах девушки! Точнее, в собственных глазах перед девушкой. Или же он не потеряет лицо и будет драться до конца, как загнанная в угол крыса. А такой человек на многое способен и далеко может зайти. Я видел, как задрипанные хлюпики, в одиночку защищая свою любовь и честь, превращались в бойцовых псов. Такие люди непредсказуемы и потому опасны.

– Точнее, полностью предсказуемы, – вставил свои «пять копеек» Игнат.

Костик остановился на секунду и недовольно цокнул языком.

– Я и толкую про то, что в основе этого благородного правила лежит страх, как и в основе всего, в принципе, – Игнат давил, – в обоих твоих вариантах. Когда страшно от того, что противник будет драться до конца. И когда враг трусит, тоже страшно. Так враги смертельными становятся. А еще на низость, как и на трусость, неприятно со стороны смотреть. Потому что сложно сказать, как ты сам поступишь, выбирая между болью физической и болью душевной. И что у тебя потом от этого останется: чувство гордости за собственную смелость вперемешку с синяками на лице и теле, или ощущение вины за проявленную трусость вместе со злобой и обидой.

– Слушай, Прохоров! – Костик остановился. – Что ты все время лезешь со своей философией? Иди в фейсбук и пиши там умные посты. Что ты все время смотришь вглубь вещей, да еще и гордишься собой страшно? Это беда твоя, усложнять все до тех пор, пока сам не запутаешься!

Сорокин говорил спокойно, но очень уверенно. Они стояли в тишине рядом с древним гаражом из проржавевшей, потерявшей цвет жести, под огромным тополем, наполовину утратившим уже увядшую листву. Замерли даже эти остатки кольчужной меди, золотом падающие к ногам. Противно желтый, резко прочеркивающий тени фонарь усиливал романтичность и загадочность московской улицы.

– Мне тебя иногда жалко бывает. Не можешь ты смотреть на жизнь, и особенно на людей, по-человечески. Ну почему ты все постоянно усложняешь? Попробуй глядеть на вещи просто. Зачем ждать от людей чего-то большего, чем то, на что они способны? Зачем морочить головы себе и другим пустыми философскими вопросами? Которые ничем не помогают тебе в жизни, да и не могут помочь! Дают – бери! Нравится – смотри и удивляйся! Не нравится – отвернись или уйди! Жизнь – это зрительный зал, и без разницы, какое идет кино, сиди и получай удовольствие, раз заплатил за билет. А ты тридцать пять с лишним лет все мечешься по сторонам! То кресло тебе неудобное, то соседи громко шепчутся! А еще эти двое, что целуются в темноте на задних рядах! Разглядеть бы еще их лица, да неудобно оборачиваться.

– Целуешься позади, как я понимаю, ты? – Игнат улыбнулся, его губы стали растягиваться все больше, а тембр голоса понижался, пока он не начал буквально давиться смехом. – Да ведь все, что ты только что сказал обо мне, присутствует и в тебе самом, в твоем характере: и философия, и усложнения! Просто теперь тебе легче видеть эти дефекты во мне, и ругать за них меня. Да и никакие это не дефекты, а сами вопросы – не пустые.