И действительно, уснувшая во время единения с природой неприязнь к людям, пробудилась в нем с новой силой, волнами пробежала по всему телу, как только он все понял. Еще до того, как все правильно понял мальчик. А потом он почему-то вспомнил про собаку. Но белого пса рядом уже не было.

Он, не таясь, вышел на поляну и встал в пяти метрах от мужчины в трико, всматриваясь в его крепкую и темную спину, резко обернувшуюся испуганным лицом. Потом в суетливо бегающие, расширенные от удивления и страха глаза за круглыми золотыми очками.

Он смотрел на этого недочеловека, на это ничтожество в упор, с каким-то торжеством, как смотрит пес на пойманную мышь в своих лапах, играясь с ней перед тем как сожрать. И глаза за окулярами круглых очков это почувствовали, в них загорелся такой ужас обреченной жертвы, что мужчина в трико чуть не упал на колени. Его ноги затряслись и подкосились, он начал воровато озираться на полуголого мальчика, как бы в надежде, что тот поможет ему спрятаться от этого страшного незнакомца.

И когда ребенок прочитал его жалкий взгляд и осознал, что пришла, наконец, помощь, на которую он молился и надеялся, на его перепуганном личике катарсисом полились ручьи слез, по-детски непосредственных и чистых. А ему показалось, что еще секунда, и мальчик кинется к нему, попытается вцепиться, спрятаться у его ног от ужасного черного человека с грязными помыслами.

Мужчина в трико, из руки которого медленно выпал нож – красивая китайская игрушка из плохой стали, – заикаясь, начал что-то бормотать, осторожно пятясь к мальчику, видимо с перепугу, оправдываясь сам перед собой.

Он бросил мальчику короткое: «Беги!», и того моментально не стало, только след простыл. Взрослые остались вдвоем.

Он посмотрел на смятую футболку радом с аккуратно расстеленным пакетом из супермаркета, на котором лежала ополовиненная бутылка коньяка с пластиковыми стаканчиками, пакет сока и разрезанное ровными дольками зеленое яблоко. Потом взгляд пробежал по блестевшему в траве ножу и трясущимся рукам, пытающимся заправить майку в развязанные штаны, по мельтешившим за круглыми стеклами глазам. Эти глаза что-то пытались объяснить ему, руки робко жестикулировали.

Он быстро достал «Вальтер» и с хрустом загнал патрон в ствол.  Человек в трико попытался закрыться от пули рукой, но не успел поднять ее к лицу.

Опуская пистолет, он опять подумал о том, куда же делась собака.

***

Освещенная тусклой желтой лампочкой в зарешеченном стакане, камера была узкая и специально неудобно устроенная. Покрытые нештукатуреными разводами цемента, острые и не приятные на ощупь стены, выглядели жутковато. Справа от двери — амбразура тюремного «дальняка», туалет, совмещенный с торчащим из стены краником водопровода. Через метр от двери, начинались деревянные нары, собственно, они и занимали все пространство помещения, были единственным подобием мебели. Это был добротно сколоченный из половых досок, дурно пахнущий стеллаж, по колено высотой. Импровизированная сцена, помост в другую жизнь, в мир людей, у которых в наказание забирают свободу. Покрытые половой краской, доски уходили на пять метров вдаль, к узкому, наглухо зарешеченному окну. Он думал о том, какие роли теперь ему придется играть на этой сцене. На нарах, штабелями, могли разместиться человек пять арестантов, а то и больше.

Когда его привели, в камере сидел мужичек, который представился дядей Мишей.