Как тот объяснил, кормили здесь один раз в день, примерно в полдень, жидким вонючим супом или каким-то, напоминающим второе блюдо кормом. Еще часов в семь вечера давали кусок хлеба и противный, чуть сладкий чай. У его сокамерника был настоящий индийский чай, в бумажной коробке со слоном, бренд того времени, когда было такое понятие как дефицит. Сосед оказался прожженным зеком, с кучей отсиженных лет. Он умудрился не только раздобыть чай, но еще и заваривать его несколько раз у конвоиров, которых упрямо называл «старшой». Он выглядел пожилым, хотя вряд ли ему было больше пятидесяти лет, был тактичен и рассудителен, с хорошим чувством юмора. Все бы ничего, но день который они провели вместе, пока его не отпустили, дядя Миша слишком много интересовался, за что посадили его сокамерника, и не надо ли что кому передать на свободе. Задержали его, вроде, за пьяную хулиганскую выходку, и отпустить должны были в любом случае.

Он, новоиспеченный заключенный, старался не откровенничать с хитрым уголовником, и когда того вывели «с вещами», не особо расстроился оставшись наедине.

Спать, приходилось лежа на неудобных неровных досках, подкладывая под голову собственную куртку, но ночью в этом промозглом бункере становилось так холодно, что ветровка из подушки превращалась в одеяло. Покрытые неровной цементной шубой стены и потолки были пропитаны страданиями людей, когда-то сидевших в этом безнадежном месте. Он был рад, что его держали в одиночку, чужое присутствие ему сейчас было ни к чему. Но и сидеть одному без дела, очень скоро, стало невыносимо. Мысли в голове, полные обреченности, не давали заснуть, спрятаться в беспамятстве от страшной реальности, которая надолго теперь станет его действительностью. Одиночество, на самом деле, жутко давило, но он понимал, что это один из механизмов следствия – дать обвиняемому посидеть и подумать, побыть наедине со своими страхами, разогнать, раскрутить этот механизм на полную катушку.

В животе забурчало, сегодня он еще не ел, а заснуть уже было невозможно. В зарешеченном малюсеньком окошке ничего нельзя было разглядеть, мешали наваренные металлические «реснички», поперечные пластины-жалюзи, под сорок пять градусов к полу. Он потрогал ноющее плечо и синяк над бровью, и со скрипом в теле встал. Грязная голова жутко чесалась, а мыла в камере, естественно, не было. Единственным местом для прогулок в помещении были все те же нары, и он медленно зашагал от стенки к стенке, от нечего делать вспоминая события двухдневной давности.

Сколько он простоял с пистолетом в руке перед трепыхающимся в конвульсиях телом, которое медленно замирало, а потом и вовсе замерло, он не знал. Просто смотрел, опустив руки и забыв про пистолет. И когда на поляну выехали всадники, опешил. Откуда взялся милицейский патруль из двух девушек на лошадях, было непонятно. Он только раз встречал подобных конников в этом лесу, да и то ближе к домам, у пруда. Он увидел мчавшуюся на него, что-то кричавшую блондинку на огромном черном жеребце. А потом убедился, насколько грозным оружием является боевая лошадь в умелых руках. Всадница, пустив коня в занос и разворачивая боком, ударила его лошадиным крупом в плечо с такой силой, что он улетел метра на три в сторону. Он вспомнил про пистолет, который потерялся при столкновении, – видимо, полицейские ему что-то угрожающе кричали именно по этому поводу.