– Он что, раздетый, что ли, лежал?

– Можно сказать, почти голый. Я вдруг отчетливо понял, что передо мной мертвец, – никакому Джармушу не приснится такое в кошмарном сне.

– Мертвец? Я, кажется, понял, о чем ты.

– Думаю, на тот момент он был еще относительно жив. Но согласись, пролежать в минус тридцать полуголым на заледенелой земле – как минимум сказать прощай почкам. Никакая закалка и привычка не помогут.

– Да, печальная история.

– Ты не дослушал, Игнат! Не от этого я был убит наповал, тут совсем другая причина, если ты меня поймешь, конечно.

– Попробую, продолжай.

– По тротуару в этот момент шла женщина лет тридцати пяти довольно приятной внешности, со вкусом одетая. И вела за руку дочку, первоклашку или чуть старше. Я и сейчас вижу, как они быстро идут в пелене леденеющего пара, подгоняемы трескучим морозом, спеша куда-то, а может, торопясь от холода. Я же в пробке стоял, подробно все разглядел. И эти мама с дочкой запросто так переступили через замерзающего человека, и при этом ни одна из них не обратила на умирающего никакого внимания.

Он чуть придвинулся и понизил голос почти до шепота.

– Понимаешь, я очень внимательно, как в замедленном фильме смотрел эту сцену. Будто отрешившись от остальных объектов действительности.

Игнат молча глядел на него. Он представил себе происшедшее, и ему вдруг стало противно. Настолько, что даже слушать дальше расхотелось. Но он не перебивал.

– Конечно, каждый уважающий себя взрослый житель мегаполиса просто обязан быть циником. Тем более городская женщина за тридцать. Но не до такой же степени, должны ведь быть какие-то моральные пределы.

– И что тебя удивляет?

– А то! Ну ладно, мамаша с обязательной кашей в голове! С мешаниной из дешевых сериалов, редких отношений с мужчинами и частых с подругами. Но ребенок?

Он начал говорить громче, все больше заводясь с каждой произнесенной фразой, возможно, от выпитого пива.

– В моей воспаленной голове это не смогло уложиться. Если не сострадание, то хотя бы каплю интереса или тень любопытства? Но нет! Ничего я не прочел на лице маленького человечка! Девчонка перешагнула через бомжа как через собачьи экскременты, которые валяются на улице. Как будто в центре Москвы люди мрут, как в переулках блокадного Ленинграда – вот точное сравнение!

Максим взял вторую бутылку, открыл, и сделал большой глоток.

– Признаюсь, я тогда заплакал. Не сразу, конечно, а когда уже к Белорусской площади подъезжал.

– Понимаю, – Игнат будто выдавил из себя эту фразу.

– Не понимаешь! Не потому, что меня так потрясло увиденное. Чего там, собственно, обычное дело, привычная действительность.

– А почему же?

– Слезы текли от безысходности и собственного бессилия. От того, что я ничего не могу в жизни изменить.

– Изменить?

– Да! А может из-за того, что менять в ней что-либо я побоялся. Не заплакал даже – завыл! Я вдруг понял, насколько человек незащищенное существо. Как просто остаться одному в этом мире.

– Одному?

– Да, одному! Когда через тебя перешагнут безжалостные дети и даже не обратят внимания. Не знаю, как объяснить. Жалость к себе отразилась тогда от жалости к замерзающему безумцу. Понимаешь, одна моя часть хотела помочь ему, просто вернуться и растолкать, разбудить, не дав замерзнуть до смерти. А другая половина твердила, что все это бесполезно и глупо.