Вокруг было тихо, Максим переваривал услышанное, его глаза бегали, пока не вцепились в застывший взгляд Игната, и он увидел в их мутном блеске робкий луч надежды.

– Знаешь, Макс, я, конечно, никогда не доходил до состояния, в котором находишься ты, но и меня, бывало, штормило. Я очень хотел выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал, и естественно попытался сбежать от внешних обстоятельств. Пока не понял, что бегу от самого себя. Мое бегство завело меня в Испанию.

– Я помню, ты рассказывал.

– Представляешь, вокруг безоблачное лето, голубое море и горы. Коста Брава – «дикий берег», это в Каталонии. Не какой-нибудь февраль, снег и минус тридцать, как в твоей истории.

– Хотел бы я сейчас к морю.

– Да, и представь, я выбрался к морю на рассвете, спать не получалось, акклиматизация, наверное, лишь иногда в забытье проваливался на час.

Максим с пониманием посмотрел на Игната.

– В небе утренние тучи, и сырость после дождя – мелочь, к полудню обычно солнце разгоняет эту пыль. А днем сверкающий мягкий пляж уже забит загорающими телами. Было рано, чуть больше шести. В это время начинают появляться спортсмены, бегуны и велосипедисты. Машин на набережной практически нет, дышится легко и приятно. Короче, так тихо и спокойно было вокруг, и пошел я по этому безлюдью к морю. Ноги сами понесли на пустой пляж.

Максим не перебивал. Он будто затаил дыхание, внемля Игнату и с эмпатией ловя каждую фразу, каждый светлый образ.

– Присел я на перевернутой лодке и начал думать о своей горемычной жизни. Часть меня твердила, что надо ехать в Центр реабилитации и затаится. Другая провоцировала вернуться домой, в Москву и с головой окунуться в привычную жизнь, которая рано или поздно приведет меня к печальному финалу.

– На перевернутой лодке? Поэтично! – Максим слушал и представлял эти места, в которых никогда не был и, наверное, вряд ли будет, ощущал, что чувствовал тогда его собеседник.

– Да, на старой перевернутой лодке. На пустом песчаном пляже. Смотрю вдаль, на красивое пустое море, сам пустой и выпотрошенный. И знаешь, я понял тогда нечто важное, и это понимание изменило меня.

– И что ты понял?

– Не знаю, как выразить. Это не был катарсис, как в твоей истории, наоборот, что-то тихое и еле слышное внутри. Ты Библию читал? Может, тогда поймешь.

– Пробовал несколько раз. Не сказать, что читал, но и что не читал, тоже.

– Моя Испания, тот пустынный пляж, – это был Египет моего внутреннего рабства.

– Египет?

– Да, в Библии написано, что евреи были в рабстве в Египте, и Моисей их оттуда вывел.

– А, помню, продолжай.

– Я понял, что только упав на самое дно отчаяния, можно обрести, взрастить внутри себя собственного Моисея, который проведет меня, «свой народ» окольными путями через пустыню безысходности в обетованную землю – домой, в страну моего детства, откуда я вышел когда-то. В то место, где можно стать счастливым и научиться любить.

– Мне кажется, я понял тебя, Игнат, – осторожно и тихо отозвался Максим.

– Сорок лет мытарств по пустыне – это не метафора, Макс, во мне должно было умереть все то, что делало меня рабом страстей, двойственных и разрывающих желаний, привязанностей, страхов и неверия.