– Сорок лет? Так они что, сорок лет по пустыне блуждали?

– Да. Хотя, возможно, это метафора. Просто должно было родиться новое поколение людей, не знавших рабства, у которых психика не была им испорчена. А за это время те, кто раньше были рабами или помнили об этом, почти все умерли.

– Логично. Ну и что ты понял?

– Во мне тоже должно родиться «свободное поколение» новых мыслей и представлений, другая вера и иные отношения к себе и миру. А всему прежнему предстоит умереть или измениться. И моя любовь должна помочь этому.

Игнат задумался, посмотрел на соседа и увидел в его глазах смертельную борьбу отчаяния с надеждой. Максим проглотил подступивший к горлу комок и с упрямством умирающего солдата сказал:

– Я понимаю, о чем ты, я тоже чувствовал что-то похожее. Когда бросаешь колоться героином, в тебе тоже просыпаются потерянные, забытые чувства, которые прячутся в глубине безысходности. Ты выходишь в мир, прекрасный и новый, как будто без кожи. А те чувства, которые ты забивал внутрь молотом дурмана, водопадом рвутся наружу. И пытаются заполнить дыры внутренней пустоты. Пустоты, наступающей после отказа от привычного безразличия, полного и окончательного опустошения. …

– Знаешь, Максим, у меня была еще музыка.

– Музыка?

– Я не знаю, как объяснить то состояние, которое испытал, когда, наконец, сделал свой выбор. Музыка звучала у меня в голове. Единственное, что у меня оставалось тогда – это музыка. Ее невозможно было отнять. Суррогат свободы.

– Говорят, что только свободу и нельзя отнять у человека.

– Говорят, – Игнат перебил его, – хотя почти никто не понимает, точнее, не задумывается, о чем идет речь.

– Ну и в чем здесь смысл, по-твоему?

– А в том, что в действительности даже в тюрьме можно быть свободней, чем с полным кошельком в Монако. Истинная свобода – не во внешнем мире и не в окружении человека.  Она – внутри, об этом тебе скажет любой мистик. Я тогда вдруг понял это не на словах, а всем сердцем. И это меня изменило. Свобода, Макс, – внутри человека, в его выборах и отношениях к миру и другим людям

– В отношениях?

– Да! Ведь я могу относиться к тому, что происходит вокруг меня, по-разному. Захочу, окрашу все вокруг яркими красками радости и любви. Либо буду испытывать страх и копить обиды. Я могу выбрать ненависть, а могу любовь. Моя свобода состоит в том, насколько я способен контролировать свои мысли и чувства! Или хотя бы стараюсь контролировать! И в том, в какие слова и поступки я воплощаю свои помыслы. А если я не могу все это контролировать, тогда страсти и желания поработят меня. Я – художник, рисующий свою жизнь на холсте собственного сознания, и в моем распоряжении лишь те темные и светлые краски, которыми я располагаю. А рисовать можно и в холодном карцере на голодном пайке.

Игнат вдруг подумал о Аттиле, о их разговоре. Он вдруг отчетливо осознал, что Аттила, точно так же как он сейчас старается помочь, подсказать выход Максиму, пытался дать что-то светлое самому ему.

– Жаль только, что понимание это приходит обычно с негативным опытом, – Максим вяло отшутился. — Я сейчас настолько одинок, что со мной тоже осталась только музыка. Она тоже в моей голове, эта заезженная пластинка Radiohead, без которой я никуда.