Сорокин замолчал. Игнату показалось, что нахлынувшие чувства мешают ему говорить, а может, и слезы. Прохоров так оторопел от услышанного, что даже не знал, что ответить, и тоже молчал. Он не сдержал глубокий вздох разочарования от надвигающихся трудностей.

– Кость, хочешь, я все брошу и приеду к тебе? Прямо сейчас?

Сорокин ответил не сразу, срывающимся голосом, видимо, глотая сопли.

– Не надо, друг. Я один хочу побыть. Тем более, у нас тут на работе писец полный. Один к одному, короче. У шефа проблемы серьезные. По телефону не могу, но поверь на слово. Очень серьезные. Я один в офисе, шеф всех остальных отпустил. Сижу тут как штрафник осенью сорок первого, жду танки. Моя задача на сегодня – быть на рабочем месте, да и коньяк пока помогает.

Сорокин переключился с одних проблем на другие, и это его выправило, он даже начал было шутить. Попытки эти, конечно, выглядели жалко, но все лучше, чем слезы жалости к себе и обиды.

– Ладно, Игнат. Попозже поговорим. Спасибо, что позвонил. Спасибо, что ты у меня есть.

– Слушай, если что от меня надо, ты только скажи. И не уходи в самоизоляцию и в пьянство. Аспирином рак не вылечишь. Помни, что я с тобой и о тебе думаю. Держись!

– Да отступать все равно некуда. Позади Москва.

Борщ, который принесли в самом начале телефонного разговора, уже остыл. Игнат медленно выхлебал его, не различая вкуса. Мысли путались. Он не мог припомнить, чтобы Сорокин был в настолько подавленном состоянии, никогда не видал его таким раньше. Тем более если это касалось Веры. Их отношения всегда вызывали у него чувство зависти. Наблюдая за проявлениями их постоянного внимания и заботы друг о друге, он считал подобные отношения определенным эталоном, к которому стремился, мечтая о собственной любви. И возникшие у них сейчас неурядицы начисто рушили его представления о светлом образе семейного счастья, который он себе нарисовал. Его идеализация чужих отношений вдруг стала покрываться трещинами обесценивания. И через трещины эти начала просачиваться какая-то странная опустошенность.

***

В полседьмого вечера Игнат понял, что совсем ослаб и вымотался, и толку от него на рабочем месте все равно не будет, работоспособность на нуле, пора ехать домой.

Забравшись в машину и открыв передние окна, он всей грудью вздохнул свежий вечерний воздух. Чувствовалось, что скоро будет дождь.

На его звонок Сорокин к телефону не подошел, и, дослушав до того момента, когда начал работать автоответчик, Прохоров отключился. Наверное, напился и спит. Игнат мысленно пожелал ему сил и набрал номер Светы.

– Привет, кошечка! – Он был искренне рад слышать ее приятный голос. – Как настроение, какие планы на вечер?

– Настроение так себе, устала очень. А еще дел куча, и к маме заехать надо. В планах разгрести все и выспаться.

– Ясно. У меня тоже день тяжелый был. Ну ладно, ты, если в состоянии будешь, набери мне перед сном, как в постельку залезешь. Я тебе пошепчу что-нибудь ласковое.

– Хм. Ладненько, милый. Так ты совсем растопишь мое сердце. Но не раньше двенадцати точно.

– Как сможешь. Если силы будут. Целую нежно.

– Пока-пока дорогой.

И как Свете удается вытягивать из него все эти сантименты? А ведь раньше он не замечал за собой такое. Вот она, женская магия. Что ж, может, это к лучшему, что они сегодня не увидятся. Будут расставания, будут и встречи. Он вспомнил вычитанную когда-то фразу о том, что настоящие чувства должны быть легкими и мимолетными, как касание крыла мотылька, только так они сохраняют яркость и будоражат сознание, отличаются от серой повседневности.