Они трое, Костик, Вера и он, оказались в метро, посередине вестибюля станции «Площадь Революции». Была ночь, потому что вокруг не было ни души, и поезда уже не ходили. Слева от Игната находилась Вера, справа Костик. Они молча стояли плечом к плечу, повернувшись лицами к переходу из красного мрамора, ведущего вниз, на «Театральную», и напряженно всматривались в глубину лестничного пролета. Оттуда веяло чем-то нехорошим. Игнат ощущал присутствие друзей не глазами, а осязанием, точнее, чувством общего страха. Вокруг в кровавых на белом фоне арках замерли бронзовые статуи рабочих и крестьян, солдат и матросов. Свет был на половину притушен, и от того сверкающие медью големы выглядели мрачно.

Те, Другие, начали появляться из провала подземного перехода. Они медленно останавливались у нижних ступенек лестницы, поднимая головы вверх и смотря спокойными недобрыми глазами на застывшие лица людей. Голые, в каких-то ободранных странных набедренных повязках под цвет их тел. С кожей, напоминавшей черное дерево, и сухой мускулатурой стального оттенка. Вытянутые вверх головы с огромными полукруглыми ушами оканчивались тонкими длинными рогами. Атрофированные орудия нападения, они казались символами принадлежности к какой-то иной расе, рога-короны, венцы бесстрастного долга и животной верности. Конституция и осанка Других, напоминали похудевшего пришельца из фильма «Хищник», они не были уродливы, скорее, угрожающе безжалостны. И вместе с тем эстетически красивы.

Игнат чувствовал озноб и ощутил новую сильную волну общего страха. Видимо, это почувствовали и Те, Другие, потому что, заполнив площадку перед ступенями, они не спеша, ровным строем двинулись наверх. Выходя из подземного перехода, молча, полукругом окружили людей в вестибюле, сохраняя дистанцию и не приближаясь вплотную. Из второй, дальней лестницы перехода стал вытекать еще более плотный поток рогатых. Оказываясь на станции, все они поворачивались к людям и замирали на месте, молча ожидая чего-то. Огни сотен глаз будто пытались испепелить людей своей злобой.

Игната охватил такой ужас, что захотелось бежать сломя голову, но он не мог показать друзьям свою трусость, да и ноги его не слушались. Вдруг, на фоне шелеста босых ступней о камень, напряжение разрезал странный скрипящий звук, волной надежды выведший людей из ступора.

Стены вестибюля неожиданно наполнились движениями, которых здесь не должно было быть.

В их нишах зашевелились статуи, бронзовые фигуры, спавшие до этого в мертвом анабиозе, истуканы наследия мрачной, но могучей эпохи всеобщего братства. Гигантские копии сильных и мужественных людей, хранители московской кармы.

Революционные матросы в бескозырках подняли наганы. Огромная овчарка повела на чужих блестящим носом, затертым множеством рук, и, ощетинившись, спрыгнула на пол. Красноармеец, отпустив поводок и крепко сжав в руках трехлинейку, сошел с постамента, оттесняя рогатых. Вся станция заполнилась огромными фигурами, никто не проронил ни слова, враги молча смотрели друг на друга.  Высокая и статная девушка с косынкой в руке и с курицей подмышкой вышла из-за спины Сорокина и отгородила людей от демонических тварей. Потом все пришло в движение, и возник адский грохот. Последнее, что запомнил Игнат в начавшейся битве, были испуганные глаза Веры, полные мольбы и усталости.

Пепел мягко упал на стол. Игнат смотрел куда-то в окно, сквозь серость облетающей листвы спавшего еще двора. В его голове, отголоском осени, зазвучали виолончелью «Времена года» Вивальди, и что-то сжалось внутри. Он смахнул пепел в пепельницу, вытер стол и сделал большой глоток кофе. Странно, что во сне ожившие статуи московского метро, как и рогатые черти, совершенно его не удивляли. А может, страх и ужас затмили собой все остальные чувства.