— Так он вернулся в Россию или в гости приехал?

— Его года четыре назад депортировали.

— Как депортировали?

— Как? Из тюрьмы американской. Но, по порядку. Он слишком путался. Пришлось ему две бутылки пива купить. Я расскажу, что понял из его бессвязной речи о горемычной жизни, что из слов его выудил и связал.

А история грустная. Года через два мать с новым мужем развелись. Не знаю, что из себя этот Джон представлял, только у Антона в сердце остался здоровенный камень на этого человека. Могу лишь догадываться. Антон молчал, когда я спрашивал, но молчал он так красноречиво и зло, с такой ненавистью, что мне подумалось, там была какая-то грязная история. Или молодой Антон воспринял ее таковой.

Короче, отчим их бросил, и пришлось им переехать в какой-то бедный район, большинство населения которого – латиносы, черные и иммигранты. Мать его стала работать чуть ли не уборщицей в больнице для бедных, все нормальные должности – только для своих или более-менее своих, а советский диплом можно выбросить. Отношение к русским было даже хуже, чем к неграм, при том что мать его работала постоянно.

— Наверное, это отголоски холодной войны или большой игры, ведь для большинства американцев русский – потенциальный враг, неважно в какой форме. – Оксана посмотрела в сторону, пытаясь скрыть чувства.

— Да. У них там порядки вообще странные. Представляешь, женщина, которая вкалывает на двух работах, например, русская официантка, будет зарабатывать меньше, чем какая-нибудь безработная негритянка, получающая пособие, у которой на иждивении трое детей. Зачем трудиться, зачем полноценная семья, проще нарожать детей и жить на халяву. Или взять в семью приемных детей, еще лучше недоразвитых, за них пособий еще больше дадут.

Антон рассказал, что в районе, в котором они жили, кишели уличные банды, к тому же город Флинт оказался одним из первых по статистике преступности по Штатам вообще. Так что он быстро пристрастился к наркотикам, сначала анашу курил и прочее, а кончилось все героином, естественно. Чем он зарабатывал на жизнь я догадываюсь, хотя он что-то говорил про аферы с кредитными картами. Но, по-моему, он сам плохо представляет схему, о которой рассказывал. Я, как инженер, пытался разобраться во всем этом, однако мне кажется, он просто врал, стараясь повысить собственный имидж хвастаясь темными делишками.

В конце концов, он попал за кражу в тюрьму, и его через год депортировали на родину. Причем, здесь его выпустили сразу, вот теперь и бродяжничает.

— А мать? – Оксанины ресницы взмыли ввысь.

— Мать в Штатах так и живет. Сначала устроила Антона, через каких-то, еще оставшихся на родине знакомых, на хорошую работу, переводчиком в серьезную фирму. Язык-то, по нашим меркам, он в совершенстве знал. Ну, а он через пару месяцев принял прямо на работе какие-то наркотики, начудил, и его выгнали. А квартиру их, после смерти бабушки, дядька прибрал к рукам. У Антона осталась однушка в Лианозово, там и живет теперь. В гости приглашал. А знаешь, на что живет?

— На что?

— Мелочь на вокзале просит, или у входа в метро. Не так, конечно, как бомжи или бабушки. Он как бы на доверие работает. Напрямую к людям подходит, рассказывает что-нибудь с американским акцентом, так эффектнее. На западе научился. Говорит, стреляет, пока рублей триста не заработает, и в аптеку. Какую-то дрянь там покупает, содержащую кодеин, он мне целую лекцию прочитал на эту тему. Я понял, что это даже не наркотик, жалкое подобие. Наркоманы эти таблетки только от безысходности покупают, когда дозу не нашли, – чтоб не ломало. А его это устраивает, ему главное – хоть чем-то закинуться, чтобы трезвым не быть, не умеет он быть трезвым. И мозги он себе полностью высушил. Я не знаю, плакать или смеяться, но тогда, в девяностые, когда я его последний раз видел, он был более серьезным и умнее значительнее. Сейчас же – дебил  с выжженным мозгом и перевернутыми с ног на голову понятиями! С ним говоришь – как с чужим, да он, наверное, и есть чужой, не до конца свой. Короче, ни рыба, ни мясо.